LEPEL.BY
 
  Статьи о Лепеле  



Глава 24. Хлеб насущный после Великой отечественной войны.


12. 05. 2009


«Хлеб всему голова» не являлся таковым все послевоенные годы.

Хронически его не хватало ни в городе, ни в деревне.

I. Колхозная деревня.

С возвращением Советской власти земля снова стала колхозной, а урожай на ней — государственным. Определяли его на корню. Специальная комиссия отпускала на контрольный посев метровый квадрат и определяла урожай данной культуры в 1 кв.м., а по нему и на всей площади. (Урожай явно завышался). По биологическому урожаю назначался налог. В первую очередь шла сдача хлеба государству. Во вторую — МТС (машинно-тракторной станции). В третью — сдавали хлеб на хранение в государственные склады для посева в будущем году (у себя хранить запрещалось). Остатки зерна делили между колхозниками, а они, эти остатки, как правило, были нулевыми. В результате колхозники весь год работали за палочки, которые обозначали трудодень на бумаге и дырочку от бублика на столе. Правда, палочки тоже ценились. При невыроботке их минимума виновника судили, и отбывал он потом наказание где-нибудь на лесоповале.

С приходом Советской власти байки о раздаче земли крестьянам прекратились. Да и какой был смысл это делать, когда в деревнях остались в основном женщины и дети.

Помню, как года через три после войны, нас школьников старших классов отправили в деревню Матюшина Стена теребить лен. Встретил помощников сам председатель и попросил нас серьезно отнестись к работе. «В колхозе только женщины, — сказал он, — один я мужчина, да и то весь израненный. Работать некому. Вот сейчас женщины заготавливают корма, а лен перестаивает. Пришлось просить вас помочь нам». Старались. К вечеру лен большого поля стоял в бабках.

Отсутствие хлеба на столе привело колхозников к полуголодному существованию. Люди ели все, что попадалось под руку: лебеду, сныть, рутьку (разновидность щавеля), листья липы, мерзлый картофель (шитики), мякину, очистки от картофеля и т.п.

Лето 1946 г. было жарким и голодным. Пошли мы с мамой в лес за черникой. По пути зашли в деревню Слободу Пышнянского сельсовета. Там жила наша знакомая, которая обещала показать хороший черничник. В доме топилась печка, а хозяйка готовила тесто для лепешек. Мама поинтересовалась, почему тесто такое зеленое? Оказалось, что в доме нет муки, и мать двоих детей была вынуждена собирать листья липы, делать из них муку, смешивать с картофельными очистками и этим кормить детей. Один ребенок, лет девяти, от такой еды уже опух и лежал в кроватке, не поднимаясь. Мы посмотрели и ужаснулись: до чего может довести нечеловеческая еда. Весь наш обед из куска толстого картофельного блина, нескольких картофелин и малосольных огурцов был отдан больному мальчику.

Голодали не только люди, но и животные. Коровы жалобно мычали, ложились на пол и уже без помощи не вставали. Люди на веревках поднимали животных и подвешивали их к балкам сарая. На корм шла старая солома с крыши коровника. Солому пропускали через соломорезку, запаривали в чанах с кипятком и отдавали коровам. Местные коровы еще выживали, а вот немецкие, прибывшие в район в качестве контрибуции, не выносили такой жизни и подыхали. Кстати, если ложилась лошадь, то она уже ни при каких условиях на ноги не становилась. У лошадей была еще одна напасть — чесотка. Шея и грудь покрывались коростами, нельзя было одеть хомут. Лошадь на время выходила из строя. Чесотка — не голод. Вылечивали. В ветлечебницах их окуривали серой в специальных станках.

Где только ни работали в это голодное время селяне! На колхозных полях и фермах, на строительстве дорог и заготовке леса. Строили ГЭС и даже копали ямы под столбы радиолиний. К сожалению, все работы оценивались в трудоднях и не давали возможности прокормить себя и детей. Будучи «семижильными» женщины умудрялись справляться на колхозных полях и на домашней усадьбе, присматривать за детьми, заготавливать на зиму картофель и овощи для семьи, корма для животных. Им совсем некогда было думать в этой спешке о своей собственной жизни. Им хронически не хватало времени на собственный отдых. Жизнь их шла быстрым темпом, на износ.

Главным источником пропитания являлся приусадебный участок в 60 соток земли. Правда Око Государево зорко следило и за этим источником дохода. Ежегодно приходилось платить подоходный налог, сдавать государству шерсть, мясо, яйца, а при наличии коровы и 300 литров молока. Стоило колхознику не выполнить план сдачи, как у него могли взять в счет недоимки, например, поросенка и отвести на бойню.

Рабочее время начиналось с удара молота по рельсу, который висел у правления колхоза, и заканчивалось вечером по усмотрению бригадира. Иногда колхозница вынуждена была задержаться с выходом на работу. Опоздание было чревато неприятностями. Бригадир мог прийти к такой домой, и залить ведром воды печку, не дав матери доварить детям похлебку.

В начале 50-х гг. в деревне Ладосно колхоз строил свою ГЭС (подключать колхозы к государственным линиям электропередач тов. Сталин запретил). Помогал весь район. Приехали и мы, на помощь. Стоим у ГЭС, с нами председатель колхоза, рядом бричка. И вдруг он заметил, что колхозница вдалеке тащит через дорогу мешок травы. Председатель вскочил на бричку и вмиг оказался рядом с колхозницей. Крика не было слышно, зато хорошо было видно, как женщина упала на землю, прижав к себе мешок. В неравной схватке мешок с травой оказался в бричке. Приехав к нам, председатель пожаловался: «Вот и работай с такими, каждый тянет к себе, не думая о колхозном благополучии».

Поздней осенью того же года шли мы после копки колхозного картофеля домой. Перед Лепелем, на поле, где немцы отступая навязали бой нашим теперь работали женщины. Их было много. Подошли ближе и поинтересовались, что они делают? Одна, побойчее, ответила: «Кок-согыз убираем». «А что это такое?» – спросили мы. «А пранцы яго ведаюц», — по белоруски ответила она. Мы здесь уже замерзли, руки от холодной воды стали красными, как у гусей лапы. И разведя их в стороны с укором сказала: «А что сделаешь, если крепостное право здесь у нас правит людьми».

Бригадира рядом не было, женщины сами, как он велел им, копали вручную корни похожие на одуванчик. Мыли их в воде и складывали в кучу на горке, рядом с могилой солдат.

Вот из чего делают резину, догадались мы и ушли потихоньку от женщин дабы не вызвать у них неприязни к нам. Шли молча, и, как часто бывает, память воспроизвела отрывок из Пушкинского стихотворения «Деревня»:



Здесь барство дикое, без чувства

без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время

земледельца.

Как созвучно то крепостное время со временем нашим, социалистическим. Селяне представляли собой, какую-то особую касту. Все они были занесены в толстую подушную книгу. Ребенок, родившийся в колхозе, считался пожизненно его членом. Паспортов у колхозников не было. Их им просто не выдавали. Жить и работать в колхозе можно было без них. Пенсиями колхозников государство не обеспечивало. Это была прерогатива правления колхоза. Начислялась она в трудоднях, по окончании сельскохозяйственного года. Государство платило пенсию только инвалидам войны и выдавало компенсацию за убитого на войне кормильца. Деньги, в сумме 10 рублей, получала престарелая мать на содержание или вдова на воспитание детей. Года два-три после войны государство делало еще какие-то выплаты орденоносцам.

Основным источником денег на селе была выручка от реализации на рынке продукции с огорода или продажа ягод, грибов, сена, дров. На рынок несли все, что можно было продать. Например, масло несли на рынок, а свои дети ели только снятое молоко. А как было матери поступить иначе, когда тем же детям надо было купить одежду, обувь, школьные принадлежности. Впрочем, в обиходе была и самотканая одежда. Штанишки с одной лямкой через плечо у детей, или самотканые белые портки и лыковые лапти у взрослых мужиков считались нормальной одеждой.

Осенью 1951 года по району была развернута массовая подписка на периодическую печать. С радиоузла, где я работал тогда, меня и Валерия Шаврака направили по этому делу в д. Полсвиж. Методично, из дома в дом, мы прошли до обеда добрую половину деревни, и в основном безрезультатно. По разному к нам относились люди. Одни ругали нас бездельниками, другие — сочувствовали нам и извинялись даже, что нет у них денег на такое благое дело. С трудом сагитировали двух человек взять месячную подписку на газету «Витебский рабочий». Один имел ввиду оклейку комнаты, второй был курильщик и планировал пустить газету на махорочные закрутки.

10 рублей нам с Валерием на двоих было, однако, маловато для отчета, еще бы рублей 20 раздобыть где-нибудь. С такими мыслями подошли мы к старой хате под соломенной крышей. Как по всей деревне, так и здесь, кто-то смотрел на нас из окна дома. Завидев незнакомых людей, хозяйка вышла в сени. Перед нами оказалась женщина небольшого роста, худолицая, с большим носом и тусклыми глазами. Теплый платок и ватная безрукавка чувствовалось плохо согревали ее. Беспрерывно втягивая воздух, грудь часто приподнималась и из нее то и дело вырывался глухой, влажный кашель. Вытянув руки вперед, и преградив нам дорогу, она сиплым голосом произнесла: «В дом нельзя, я больная чахоткой. Люди боятся заразиться и обходят меня стороной. Я тоже не хотела болеть, а вот, подишь ты, заразилась, и сама не знаю, кто виноват в этом. Умру скоро и успокоится народ, пребывая в здравии. Не долго осталось. А вам-то чего здесь надо?»

«Практически ничего, — ответили мы, — предлагаем людям подписаться на газеты». Хозяйка опустила руки, и мы проскользнули в избу. Посреди комнаты на полу лежала куча недавно нарытой картошки. Женщина, заметив наш взгляд сказала: «Сама я уже копать не могу. Спасибо пионерам – помогли. Вот съем картошку и баста. Зачем жить, если сама ничего не могу делать, даже себя обслужить. А тут еще и есть нечего. Скоро месяц, как не было во рту кусочка хлеба, забыла о сахаре и масле».

Валерка посмотрел на меня, залез в карман и достал оттуда две пятерки. Одну отдал мне, а вторую положил на стол. Я присоединил к его пятерке свою. Хозяйка заметила деньги и тут же спросила: «А это зачем?» — «Вам, чтобы вспомнили запах хлеба. Пройдет время, колхоз станет богаче, поможет вам избавиться от тяжелой болезни, а пока крепитесь, поправляйтесь и будьте здоровы», — сказали мы в один голос. Валерка толкнул коленкой двери, и мы были уже на улице. Тут же вдохнули всей грудью чистый осенний воздух.

Хозяйка дома осталась одна. Тоскливо посмотрела в окно, и не увидев нас, горько заплакала. «Только эти двое, — донеслось до нас, — не боясь чахотки, смогли поговорить со мною, ободрить меня, подать надежду на выздоровление. Даже не верится, что это были люди! Дай Бог им счастья».



II. Райцентр

С возвращением Советской власти обыватели Лепеля почувствовали недостаток в продуктах питания. Старые запасы таяли на глазах, а новые не поступали. Выдача хлеба по карточкам была очень скромной. Мне вместе с мамой, например, на месяц выдавали четыре буханки хлеба и больше ничего. Постоянно хотелось есть. Все мысли были сосредоточены на еде. Палочкой-выручалочкой была картошка. Ели ее во всех видах, но не на полное пузо, а то хватило бы ее только до середины зимы. При экономном потреблении картофель кончался весной. На первых проталинах картофельных полей вместе с грачами появлялись и горожане с лопатами в руках. Голод не тетка. Далеко приходилось ходить в поисках не перекопанного поля (дер. Индуны. Боровно, Зорницы). Чтобы было веселее ходили группами. В нашу компанию входили я с мамой, да Ленька Замковский с отцом и матерью. При удаче накапывали полкорзины картофелин-шитиков. На речке снимали с них кожуру, хорошо промывали и несли домой, где разбивали картофель в тесто. При наличии муки, добавляли ее и пекли олашки. На вкус не смотрели, ели до полного насыщения.

С приходом тепла начинала расти трава. Не малая толика ее шла в пищу. Из лебеды, сныти, щавеля варили постные щи. Хрен терли на терке и добавляли для вкуса в те же щи или олашки, чтобы быстрее их проглотить.

Самое тяжелое время наступало в июне. Поговорка: «Боб цветет, собака линяет, а бедный голодает» соответствовала действительности. Бывало, поднимаемся утром и начинаем с мамой организовывать завтрак. Я беру удочку и иду на речку ловить рыбу. Мама – в огород, собирать для «варева» овощи и траву. Собирает так, чтобы не повлиять на будущий урожай. Вот уже лежат в корзинке маленькие морковки с ботвой, листочки капусты, брюквы, свеклы, тоненькие стручки гороха и бобов. Иногда, как минер, достанет двумя пальцами пару картофелин. Солнце поднялось высоко, и я иду домой с уловом. Не всегда количество небольших окушков и плотичек превышало десяток.

Заготовленные продукты мама начинает варить, а я, глотая слюну, ждать готовности «горячего винегрета». Время от времени спрашиваю: «Не готово ли еще крошево?». Наконец чугунок снимается с треноги, и мама наливает в одну глиняную миску варево. Мы начинаем в темпе работать правыми руками, отправляя в рот содержимое ложек. Левым рукам из-за отсутствия хлеба делать нечего, и они отдыхают. Трапеза проходит в полной тишине, дабы не застряла где-нибудь в горле мелкая рыбная кость.

Трава есть трава. Нет сытости от нее. Нужна еда покрепче. С прилетом грачей эта проблема частично решалась. Все березы вокруг плотины были заселены грачами. Шла активная кладка яиц. Воспользоваться ими предложил Леня, он и полез на одну из берез, показав пример. Собрал там целую дюжину яиц. Варили на берегу речки в банке из-под повидла. Ели втроем – к нам присоединился Володя Шушкевич. Яйца как яйца, немного со специфическим вкусом. Вошли в азарт, спорили – кому лезть снова? Ленька отказался, из-за того, что его чуть не заклевали птицы. Решили прийти завтра, но к тому времени я был должен сделать трещотку.

На следующий день, с помощью трещотки грачей отпугнули в березняк (на кладбище), и затем в спокойной обстановке набрали много яиц. За трапезой Вовка предложил нам заняться кроликами. У него они уже были. Идею эту мы подхватили, тем более, что он давал нам по паре малышей бесплатно. Кормили хорошо. К осени кролики стали большими. Мясо, которое мы с Ленькой ели впервые, оказалось вкусным. А мясной суп понравился и нашим родителям. Жалко только, что крольчатина быстро кончилась.

В школе нас обедами не кормили. Кто без них обходился вообще, а кто приносил с собой что-нибудь из съестного. Нина Ивановна баловалась американскими рационами. Это была коробочка в которой лежала баночка с ключиком мясных консервов, пачка галет, плитка шоколада, салфеточка и зубочистка. Кто то приносил картофельные оладьи, а у меня почти всегда были жаренные бобы. Я их и ел, как семечки, даже на уроке. Заметив это, учительница протянула руку в мою сторону. Без слов, одними глазами дала понять, что ей тоже хочется есть. Я высыпал на стол все, что у меня было. Мария Николаевна молча собрала бобы, положила их в сумку и стала продолжать урок. Ребята все это время сидели тихо, дабы не смущать учительницу.

От случая к случаю в школе бедным ученикам выдавали по буханке белого хлеба. Не знаю, кто меня отнес к богачам или еще к кому-нибудь, но мне бесплатного белого хлеба кушать не довелось. В пионерский лагерь меня тоже не отправляли.

Картофель тем временем основательно надоел или вернее приелся. Казалось век ему не будет конца. Так хотелось чего-нибудь мучного или крупяного. В городе ничего этого не было. Город Лепель все послевоенные годы считался центром сельскохозяйственного района и потому снабжался через потребительскую кооперацию. Госфонды для него были закрыты.

В Витебске же с отменой карточной системы появились в продаже бакалейные товары. По нашей просьбе сосед – шофер Павел Калуцкий привез нам оттуда по два килограмма лапши и ячневой крупы. Какое это было счастье владеть таким богатством! Осудив с мамой, как на подольше растянуть ценные продукты, решили начать с лапши. Молочная лапша всегда вкусная, а в этот раз и вовсе была просто царской едой. Ели ее медленно, со смаком, стараясь растянуть удовольствие. Но всему приходит конец. Кончилась и двухлитровая кастрюлька лапши. Однако, долго еще после того, оставался во рту ее давно забытый вкус.

Отмена в 1947 г. карточной системы особых изменений в обеспечении хлебом не принесла. Хлеб стали продавать в магазине «Славина» по одной буханке в руки, согласно живой очереди. Народу к открытию магазина собиралось много, очередь на глазах превращалась в длинную змею. Подчас из одной семьи приходило по два человека. Опять, как и до войны, спрос превышал предложение. Для наведения порядка дежурил отряд милиции. Чтобы не остаться без хлеба, очередь стали занимать все раньше и раньше. К лету, после окончания раздачи хлеба, очередь уже не расходилась, а оставалась стоять до следующего утра. Каждый запоминал свое место, а также человека перед собой и после себя. С наступлением темноты, переходили улицу и устраивались на пустыре ко сну. Молодые парни, и я с ними, шлындали по всему городу, периодически возвращаясь к очереди, чтобы не забыли нас.

После полуночи шли мы на вокзал в конце ул. Горького смотреть, как отправляется поезд. Иногда за Пяточком, рядом с тюрьмой стояли люди с узелками в руках. Это значило, что этой ночью отправляется этап на пересылку в Оршу. Мы останавливались на углу ул. Советской, чтобы посмотреть, кого погонят.

В назначенное время выходили два охранника со злыми овчарками на поводках. Затем на две половины распахивались ворота тюрьмы и под лай собак и крики конвоиров выходили строем по четыре в ряд заключенные. Обычно их бывало человек 20-30. У каждого в руках — мешочек. На улице строй плотно окружали автоматчики и собаководы. Родные шли рядом по тротуару в надежде передать что-нибудь или хотя бы сказать своим. Сделать это было практически невозможно. Конвой без конца кричал, чтобы не разговаривали и шли быстрее. В темпе пригоняли людей на станцию, где за зданием вокзала их уже поджидал «столыпинский» вагон. Двери его открывались, и начиналась сдача-приемка осужденных. Сдающий брал дело, зачитывал фамилию, имя, отчество, статью и передавал его вместе с заключенным принимающему. Стоять и смотреть на эту жуткую картину мы не любили. Пора было возвращаться к очереди. Шли медленно, как сонные мухи. Времени не знали – часов ни у кого не было.

На рассвете, когда все поголовно спали, проходящий мимо шутник кричал: «Хлеб везут!» Вмиг вся очередь прибегала к магазину. Осмотревшись, и поняв, что это — глупая шутка, люди, на чем свет стоит, ругали негодяя.

Хлеб привозили к 8 часам. Машин еще не было, для перевозки хлеба использовали обычную телегу с будкой. К этому времени надо было уже находиться в очереди, опоздание было чревато тем, что очередь сильно уплотнится и попадание на свое место станет уже невозможным. Придется стоять рядом. В этом случае нет уверенности в том, что милиционер не оттолкнет, как примазывающегося, и ты останешься без хлеба после суток ожидания его.

Если все прошло хорошо, и я попадал, наконец, в магазин, то здесь уже было свободно. У весов стояло два человека. Я получаю свою буханку свежеиспеченного хлеба. Он источает ароматный запах, и он уже в твоих руках, он — твой. Удержаться, чтобы не откусить, просто не возможно. И я кусаю, вырываю зубами большой шмоток, набиваю им рот. Изредка откусывать хлеб не хотелось, так как корка его отталкивала неприятным запахом солидола – постное масло было не всегда.

В конце 40-х годов Лепельский рынок нащупали единоличники из Западной Беларуси. По воскресениям прибывали из Парфенова целые обозы с продовольствием и живностью. У кого были деньги, без хлеба не сидел. Цены на все были сносными.

В достатке хлеб: белый и черный, появился в магазинах только в середине 50-х годов с приходом к власти Н.С. Хрущева.


Просмотров: 5648


Ваше имя:


Сообщение:
  Введите сумму чисел: 2 + 3 =
  


ВЛАДИМИР ГУНШ, ПО НЕМЕЦКИ WALDEMAR GUNSCH: 24.01.2015 (02:48)
ОГРОМНОЕ ВАМ СПАСИБО, ЗА ЭТУ ЗАМЕЧАТЕЛЬНУЮ СТАТЬЮ. Я РОДИЛСЯ В УДМУРТИИ В 1946 ГОДУ. НО МЫ С СЕМЬЁЙ УЕХАЛИ В ГЕРМАНИЮ В 1955 ГОДУ. МНЕ ТОГДА БЫЛО 9 ЛЕТ. Я ОЧЕНЬ ХОРОШО АОМНЮ ЭТИ ВРЕМЕНА И СОБЫТИЯ ТОЧНО ТАК, КАК ВЫ ОПИСАЛИ ИХ. ЕЩЕ РАЗ ВАМ ОГРОМНОЕ СПАСИБО. ВСЕГО ВАМ ДОБРОГО.

Автор: 10.03.2015 (22:07)
WALDEMAR, благодарю за отзыв, приятно,что Вам было интересно читать, вспоминая своё детство в СССР не с лучшей стороны. Что было, то было. Сейчас жизнь ни в какое сравнение не идёт с той Сталинской эпохи. ИВАН.






Copyright © 2007 - 2017 — Леонид Огурцов

LEPEL.BY - Карта Лепеля

Пользовательское соглашение